Эта книга содержит наиболее полное на сегодня собрание плакатов, иллюстраций к песням и стихам, рисунков, созданных Михаилом Златковским в диалоге с творчеством Владимира Высоцкого.
Общение Михаила с Владимиром продолжалось шесть лет, с 1975-го до ухода поэта. Высоцкий видел почти все эти работы, в создании многих участвовал как собеседник художника.
Художник поместил в книге и уникальные мемуары о Высоцком, единственные в своем роде: они представляют собой воспроизведенные по памяти краткие монологи и беседы поэта с ним. Эти мемуары издавались до настоящего времени лишь однажды. Новое издание дополнено несколькими новыми текстами и интервью с автором.
В книге немало материалов, публикуемых впервые - например, эскиз надгробия с метеоритом, о котором рассказывает в книге "Прерванный полёт" вдова поэта Марина Влади.
Книга издана в большом формате, в твердом переплете с суперобложкой, содержит 295 полноцветных страниц.
Ниже - несколько отрывков из различных разделов книги.
Раздел 1. БЕСЕДЫ ВО СНЕ И НАЯВУ
О ВВ можно высказать лишь свое собственное суждение. Не боясь сравнения с оригиналом, подобает оставаться в рамках своих — своего языка, своего хода мыслей, впечатлений, размышлений. Передать его манеру говорить невозможно. Когда все же возникает такое желание — уже в следующую секунду не хватает его голоса, интонации. Надо самому быть великим актером, чтобы скопировать его движения, мимику, диапазон речи — от отточенно аристократической с позабытым литературным русским до ужасающего по количеству "мля-пля" московского сленга, который, кстати, совершенно не коробил своей вульгарностью — до такой степени он был естествен в его речи. Плоть от плоти...
Вариации языка, необходимого для разговора, рассказа, ВВ выбирал безошибочно, всегда точно по времени, публике, но главное — точно в зависимости от цели рассказа. Актером он был потом, в следующую секунду по произнесении первой же фразы, но сначала — автором, сценаристом, режиссером воплощения фразы в зримую действительность. В редкие минуты, когда не играл фразу — говорил обычным, тусклым голосом, скорее безнадежно усталым. Усталым в первую очередь от того, что "вот, играть неохота или не дозволено, а так? без игры? зачем попусту молоть языком, — скучно!".
К сожалению, не записаны его изустные истории. Кто знал, что этого уже не успеть, что этот род его творчества так и останется единственно невосполнимым в воспроизведении… Да и как записывать на магнитофон, если эти истории рождались спонтанно, вдруг, только по ему ведомой логике… Иногда история повторялась на «бис»: «Володя, расскажи, ну расскажи про то, про это…». Но и тут в голову не приходило включить аппарат.
…Вот Брежнев с камарильей в баню собирается ехать, и полное ощущение, что идет настоящий «мужской» разговор про «какие будут девочки? Да чтоб не такие, как в прошлый раз… да завезли ли «пльзенского»? и чтоб венички, венички отмоченные… уж постарайтесь». А кончается это «заседание Политбюро» решением о вводе ограниченного контингента в Афганистан.
История, конечно же, фантастическая — не был ВВ свидетелем принятия решения, но верил в реальность этой побасенки, благодаря бессмысленности действия и абсурдности диалогов.
Подбирал убийственно точные образные и словесные характеристики персонажей. Для этого надо было превосходно знать предмет пародии и еще вкладывать свое отношение к происходящему. Вы становились не только свидетелем происходящего, но и при каждой новой фразе могли безошибочно узнать реакцию самого рассказчика.
Особенно ценными были истории, где ВВ реально был действующим лицом. Здесь он был и документальной камерой — фиксатором действия; зритель знал, что и как ВВ сказал, но главное — что ВВ думал тогда и что думает сейчас.
...Петр Нилович Демичев на каком-то торжественном приеме в Париже вдруг видит мечту молодости — «колдунью» Марину Влади, как друга СССР приглашенную в наше посольство. С трудом сдерживаемая скабрезно вожделенная улыбка, подход, реверанс, готов бы сцапать (баба!), да «энтот этикет тут развели...». "Этого, того" — завязывается беседа, в конце которой даже, может, будет: “А не поехать ли нам вместе?.." И ... о, ужас! Министр вдруг обнаруживает здесь же, рядом — этого наглеца Высоцкого, которого, естественно, министр и на порог бы в Москве не пустил. А этот наглец еще из-за спины Влади таскает вилкой осетрину со стола, ничуть не смущаясь присутствием столь блистательного вельможи. Негодующе призывающие топтунов взгляды министра: мол, убрать, вышвырнуть мерзавца! Ан нет: "Нельзя! — отвечают ужимками, ухмылками прилизанные мальчики. — Прием-с! Никак-с нельзя-с!“. Оторопь на лице у министра: и "тет-а-тет" сорвался с бабой, и за руку, таскающую икорку, не схватишь... "Ну, погоди до Москвы, стервь... бард проклятый!"
Все это разыграно на множество лиц, с нечленораздельными звуками попердывания вельможи, вращением бельм, елозаньем телес в шевиотовом костюме...
Рассказы такие большей частью входили у ВВ в "золотой фонд”, со временем совершенствовались, оттачивались, превращаясь в законченные цирковые, эстрадные номера. Только эстрады не нашлось для них. Оставались компании друзей, знакомых, где с неизменным блеском они под общий хохот воспроизводились.
Иногда сам начинал: "А вот..." Но больше после настойчивых просьб: "Ну, расскажи, расскажи! Еще раз!" Нехотя, как и подобает знающему себе цену рассказчику, начинал. Быстро входил в раж, начинал импровизировать, да так, что в новый раз слушателям оставалось только жалеть, что и в предыдущий раз было здорово, а сейчас — лучше некуда, да вот забыли все — как же было в прошлый.
Историйки эти носили остросатирический характер. Да и какими им быть при нашем обыденном абсурде жизни? Все эти репетиции в театре, мелодраматичные истерики Главрежа, суконное благолепие послушных актеров, абсолютно узнаваемых по одной-единственной интонации, по маленькому штришку...
Сатира могла быть убийственной, показывая маразматиков Политбюро, разыгрывая очередной ‘‘победоносный" съезд; была смешной и по-своему доброй — театр, киношники; горемычно-жалкой — «как я попал к Хрущеву»; но никогда — просто позубоскалить, унизить.
...Старый, обрюзгший, с волосами на ушах Никита Сергеевич несказанно рад Володе. (У ВВ бывший Первый Человек, конечно же, был уже не Н. С. Хрущев, а Добрый Дед — пасечник, к которому нежданно приехал внучок из большого города).
Дед хлопотливо принимал Вовку; озираясь — не застукали бы родные! — вытаскивал из-за книг в шкафу початую бутылку водки с заткнутым газетой горлышком... Сопя, кряхтя, плакался, что вот, мол, “суки! пригрел на груди..." Тоскливо прощался, зная, что снова остается один. Да и рад, ох как рад, что Вовка уважил! И с надеждой потаенной; может, еще приедет? И знал по-стариковски: нет, не приедет... “Ты уж давай, громи их!".
И хотелось плакать... вместе со стариком Никитой... Верилось безоговорочно любым импровизациям ВВ. Возникало даже ощущение, что если и не так все было, то у него получилось лучше, чем в жизни. В голову не приходило, что это фантазия автора миниатюры.
...Брежнев терпит, пока Суслов ему шилом прокалывает дырку под очередную звезду. И вдруг вспоминает, что дырку уже прокрутили заранее: "А это, мол, куда?" (все — мимикой, без слов). Мол, "давай и сюды еще звезду!" А серый кардинал: “Не положено, хватит, погоди... Ну не плачь, подожди, будет и еще одна"...
Что «магнитофон»?! Нужна была, конечно же, видеозапись таких номеров ВВ (в те времена — редкость). Да и невозможно было заранее предугадать, когда на ВВ "накатит". Мог в одно мгновение перейти от обычного разговора к действу, мог ответить на вопрос подходящей сценкой...
К тому же его способность вещать чужими голосами, в чужой манере была одним из излюбленных его приемов профанации неуместного разговора, способом поиронизировать над слишком "серьезным" собеседником. Если уж визави не понимал иронии, ВВ скучнел, затихал, замыкался...
Ручаться за дословность приведенных ниже диалогов, монологов не могу — не записывал, да и не запоминал наизусть. Просто иногда был рядом... Попытался только передать — буквами, не звуками — его, ВВ, особенную интонацию мысли.
Кое-какие имена изменены: люди живы…
***
— До тридцати трех был беден и гол до того, что мать перешивала для меня отцовские офицерские брюки... До тридцати трех нечего было жрать, спали с ребятами на полу впятером в одной комнатушке. Были злыми и веселыми. Я тогда давал себе зарок — писать в неделю, в день по песне... и получалось! И тут же, с ходу, исполнял "сокамерникам"...
Что б со мной было бы, если б тогда мне сказали, что вот эти-то песни через десять лет будут записаны на роскошной аппаратуре, будут на миллионах дисков с роскошными конвертами!
После тридцати трех стал бешено зарабатывать, пришлось вкалывать, вламывать — деньги посыпались...
Как "зачем"?! Деньги-то? Чем больше в руках, тем свободнее руки... Здесь мало зарабатывать на кусок хлеба, здесь надо на кусок хлеба с маслом. Иначе тебя самого намажут вместо масла…
***
— Ты весь какой-то маленький, плюгавенький, серенький, лицо землистого цвета, вот еще эти оспинки, бородавки. Только что — глаза светятся, а так — прокуренный, поди все внутри изъедено, смешно ножками так-этак выставляешь, узкие бедрышки, джинсы, скорее — джинсики, курточка, кепочка-картузик... Ну откуда в тебе это? Почему именно на тебе сошлось?! Где в тебе это кроется — в уме, сердце, душе?..
— Не-е-а... Вот отсюдова, снизу подпирает... Тута я гигант!
***
— Выпьешь? Ну выпьешь, выпьешь, за мое здоровье как не выпить? Смотри какой! Три литра, в хрустальной посуде со стаканами. Представляешь, захожу к одной шишке на таможне в кабинет просить — мол, то да сё... И дело-то плевое, но мимо этого пупа никак не обойти, а в официальном порядке — концов не найдешь, да и долго. Понятное дело — гитару с собой, да еще пленочек, которые только что записал. И говорю: "Вы уж то да сё, а я должником у вас ходить буду..." А тот, из-за стола, как побагровел, вскочил — ну, думаю, конец! А он так с пафосом, умора, да и только: "Вы, молодой человек, забываетесь... Неужто вам никто не говорил, что вы — Владимир Высоцкий! Это мы все вам должны, это мы все в неоплатном долгу перед вами! А вы, запомните на всю оставшуюся жизнь, никому и ничего не должны!"
Ну, прочитал мою просьбу, подмахнул, я — вроде за гитару, а он: "Не теряйте времени... до свидания!" А через пару дён, с нарочными — вот эту хрустальную флягу "Наполеона" — в бархате, со стаканами, с запиской: "Великому В. Высоцкому от должника". От так-то... Пока всё прихожане не вылакают за наш такой народ — столь и рассказывать буду эту историю... Чтоб знали — и такое бывает!
***
— Стой, погоди... Как же без ничего и уйдешь... Сейчас найду чего-нибудь, на память...
Вот... на... бери, бери — не жалко. Да конечно, жалко, черт побери, но мне это ни к чему, а потом, все равно выцыганят, уведут... Нет, правда, бери, — мне ни к чему... я себе еще достану... и — лучше...
Раздел 2. ПЛАКАТЫ ДЛЯ ВЫСОЦКОГО
Плакаты для ВВ
Несколько раз пытался всучить рисунки ВВ после его концертов. Куда там! Тот, прокричав напоследок про порванный парус, резко развернувшись, уходил чуть не по осевой. По маминому телефону редкие «ту-ту» и всегдашнее «не знаю, когда будет».
Однако, стало известно, что ВВ въехал в свою квартиру на Малой Грузинской. В первый же раз везет - открыл дверь сам - серенький, маленький: «Заходи!» А я сунул ему в дверях пакет рисунков: «Вот мой паспорт. Если найдете, что не «фальшивый» - позвоните...».
Только вернулся к себе домой и тут же его голос по телефону: «Паспорт изучил. Не фальшивый. Есть пяток минут. Давай сюда!»
Бежал, летел, подгоняя лифт... суетливо и во что бы то ни стало не роняя достоинства, успев только сказать: «Володя, боялся опоздать... боялся не показать рисунки... боялся, что Вас не будет... вообще!» - «Вот и успел... Еще поживем... Заходи, если будешь рядом...»
Часто оказывался рядом (в доме горком графиков) - и каждый раз с тайным умыслом зайти, позвонить. Старался не с пустыми руками - приносил новые работы, свои самиздатовские книжки, уговаривал провезти через кордон рисунки (почта тогда отказывала художникам в пересылке рисунков без разрешающих бумаг, которые невозможно было получить от Министерства культуры).
ВВ остро переживал отсутствие официального признания, а ему приятели в один голос говорили: «Ну, что тебе далось это звание, что тебе? Тебе! Эти жалкие подачки!» - «Хочу! Надо! Ну, книгу-книжонку! Не могут – или не хотят, плакатик бы хоть, концерт объявить! А то - шмыгаешь на сцену и обратно...» В другой раз: «Ехал сейчас... Вон у этого... у этой... какой уже по счету, во всю стену, плакатище! Эх!» - «Будет тебе плакат, завтра же и будет!» Не на другой день, через неделю привез ему первый плакат. Очень обиделся, что стрелка динамометра-сердца показывала всего лишь на четверочку: «Неужели я на «отл.» не вытягиваю?!» В ответ: «Нет, не вытягиваешь» «Почему?» «Для меня 5 - это бог». «А я что, не бог, что ли?» - полушутил Высоцкий. «Нет! Пока…»
Порой резко не соглашался: - Да… и не надо из меня делать аристократа - убери ты эту голубую кровь. Какой я принц?! Как был дворовой шпаной с Самотеки так и остался. (О плакате с двумя гвоздями).
Так началась многолетняя серия плакатов не для печати - только ему, компенсировать, казалось бы, естественную, но невозможную для него вещь, в то время столь необходимую и обязательную для актера, поэта, - плакат для Владимира Высоцкого. Всегда как-бы с ошибкой - «поёт поэт…». Для меня была некая несуразность в том, что великий поэт вынужден еще и петь.
Что-то делалось-придумывалось специально для ВВ, в каких-то картонах использовались идеи и рисунки, уже существовавшие. Сразу отказавшись от банального портретирования (что нового может сказать «фотка», кроме эффекта узнавания), использовал идеи, бесцельно, бездельно копящиеся без социального заказа. А тут сами себе поставили заказ! Рисуй - не хочу, тот самый плакат, о работе в котором так мечтал и получить которую в те времена в издательствах «Агитплакат» и «Плакат» было невозможно, не перечеркнув себя полностью, да и не дали б заказ – там очередь всегда была прикормленных авторов.
Этими картонами с переходящей из листа в лист чуть ошибочной надписью «ПоЁЭт...» Высоцкому была предложена (конечно, в домашних условиях) абсолютно новая роль заказчика, работодателя, оценщика, обладателя оригинала. Как все это нужно было для него: разворачивание от бумаги картона, при удобном случае «малый худсовет» из друзей, знакомых, где яростно защищал право художника на ассоциативное мышление.
Как-то позвонил: «Есть возможность напечатать плакат. Пока только один. Нашлись знакомые в типографии. Там начальник ушел в отпуск. Только давай пририсуй мое лицо. Что тебе стоит». Скрепя сердце, пририсовал. «А это тебе законный гонорар. Я посмотрел расценки - 250 рублей хватит? Нет, нет, бери». Через месяц спрашиваю о тираже плаката «Нет тиража. Какая-то сука донесла директору, он специально вернулся из отпуска и пустил почти напечатанный тираж под нож!» «Так я верну деньги». «Ты что? Ты-то заработал честно».
Высоцкий - великий поэт и актер, но мало что понимал в графике и на некоторые плакаты обижался. Иногда возражал по делу, иногда просто капризничал. Бывало ВВ в сердцах бросит: «Вот черт, а я только-только нащупал такую же тему. Но теперь - нет... ты уже все сказал». (Это про «знамя-лабиринт, про «кораблик»), но чаще: «Э, почти как у меня... вот, только что закончил, дарю первое исполнение...».
В январе 1980 года плакат с перебинтованной красной звездой был показан ВВ: «Может быть, будешь писать песню про Афган. Уже пишешь?» Так и не написал…
Как-то был у Высоцкого, кто-то позвонил. Володя немного пообщался и вдруг говорит: «Да вот, кстати, он сейчас у меня...» - и протягивает телефонную трубку. Оказалось, звонила NN. Она: «Михаил, я видела ваши плакаты для Володи, а не могли бы вы сделать плакат для меня?» «Нет, я не буду». «Да за любые деньги...» «НЕТ. Я делаю только для Высоцкого...» Положил трубку, и Володя обронил: «Молодец!»
Когда его не стало, все плакаты вернулись ко мне, но не «залежались» - уже в январе должна была быть премьера спектакля «Высоцкий» на Таганке. Мы с другом, переодевшись монтерами, пробрались в театр и в фойе прибили все плакаты к стенке. Провисели они чуть более часа - директор театра Дупак стал орать: «Кто разрешил» Кто повесил?!» При нашем молчании плакаты сорвали, и они года два были в кабинете Любимова, который показывал их посетителям. Оригиналы стали теряться, ветшать. Что сохранилось у меня передал в Музей ВВ, где они хранятся, иногда выставляются.
Как-то Володя стал ныть: «Вот у такого-то пятый золотой диск... У той десятый...». И у меня возникла идея - сделать ему «золотой» диск, но, конечно, за неимением золота, в бронзе. Обратился к другу Саше Астрину, который в то время еще работал в супер-пупер НИИ с отличной производственной базой, отдали заказ в цех со спецификацией на изделие «отражательная антенна». А за срочность изготовления поставили работягам литр спирта.
Они вырезали диск, все обточили, отполировали и подозрительно заметили что «мол, не антенна это, а больше походит на грампластинку». Отпираться было незачем: «Для Высоцкого это в подарок». «Что ж сразу-то не сказали, мы бы без спирта для него сделали!»
Уже дома пластинку приклеили на большую доску, обтянутую кожей, с «золотой» рамой. (Кожу сняли с антикварного кресла). Оригинальное в этой пластинке было то, что она была со следами от зубов, как будто надкусанный бутерброд с маслом. Вручили подарок около театра в его машине: «За выдающиеся заслуги... В ознаменование... И чтоб больше не ныл!» А Володя чуть ли не до слез, но старался сдерживать эмоции: «Это мне? Насовсем?»
Не успел подарить ему вторую пластинку, правда, так и не законченную после его смерти. Это уже была разбитый, как кусок стекла, диск.
На девятый день Марина попросила меня прийти на М. Грузинскую. Квартира была забита людьми до отказа. Я спросил: «Я где же пластинка и домовой знак?»
- А я увезла сразу же. Стащат ведь на добрую память.
А весной 2017 года выставила ее на аукцион, где ее купили за большие евро и вместе с домовым знаком передали в музей Высоцкого на Таганке.
Марина еще сказала: - И еще ребята геологи связались со мной - они давно припрятали огромный метеорит. Говорили, что сохранили для Высоцкого. Предлагают поставить на могиле. Сделай мне эскиз памятника. Придумай что-нибудь. На сороковой день показал Марине эскиз. Для этого пришлось залезть на крышу подсобки на кладбище и снять общий вид места, напечатать фото размером 40 на 30 см. Врисовал туда разбитую от удара метеорита мраморную плиту, поднятую на полметра над землей. Марина показывала проект родным, но они не согласились.
Много позже прочитал в ее воспоминаниях, что эскиз с метеоритом сделал Давид Боровский (!!!). Связался с Мариной: «Как же так? Ведь это я для вас старался». «Ой, да, ошиблась, но это уже не исправить в книге».
- На, скопируй Володино последнее письмо-открытку- «…мне есть что спеть, представ перед всевышним…». Может быть, пригодится. Пригодилось. Когда Вениамин Смехов издавал свою книжечку про ВВ, то из открытки сделал коллаж. Сквозь прожженное отверстие открытки выглядывает смеющееся лицо ВВ.
Открытка-письмо была продана на аукционе за более 200 тысяч евро и сейчас висит за бронированным стеклом в музее ВВ в Екатеринбурге.
В 1990 году позвонил его отец - Семен Владимирович, - с таким примерно текстом: «Я тут собираюсь издать двухтомник Володи. Мне все его друзья советуют включить в издание твои плакаты. Давай, дуй ко мне, показывай».
Приехал, показал рисунки, слайды. Реакция негативная: «Не, я, во-первых, ничего не понимаю в этих рисунках, чушь какая-то, сплошная отсебятина. Во-вторых, это насколько же дороже будет издание! Нет, не пойдет».
А через неделю снова звонок: «Я все так же не согласен, но друзья прям взбеленились – «Давай, да давай! Такой шанс!». Ладно, рискнем, привози в издательство!»
Так вышли два тома ВВ с почти случайно попавшими туда вкладками плакатов и рисунков. Еще и дизайн обложек сделал, и форзац, нахзац. В книги вошли все плакаты и рисунки, которые видел ВВ.
Он моментально схватывал идеи, почти всегда с восторженной реакцией: - Молодец, а как ты это придумываешь?! Как этот прием называется?
- Ну, сравнение, ассоциация. Вот, например - когда «сердце – как силомер», когда «язык колокола - как повешенный», «голова как откусанное яблоко».
- А… Так это и у меня: катастрофа когда «нету снарядов уже», катастрофа когда «порвали парус».
- А что ты так страшно о России? - «Продажа креста», «Дьявол на церкви», «Распятие на груди» и т.д.
- Да, но у тебя же - «грязью чавкая…распухшей от сна».
- Ну, есть. Но я же еще: «Птица Гамаюн надежду подает…»
- А у меня надежды на Россию давно нет. Эти картинки - обобщение до уровня страны из одной, другой конкретных ситуаций - «Продажа креста» - отец отрекся от моего деда, «Распятие на груди» - о том же деде, который не отрекся от своей церкви, «Дьявол на церкви» - про сергианскую ересь».
- А почему так много перечеркнутого … лицо, крест на всем мире?
- В каждом случае разные высказывания. Лицо - это самоуничтожение или желание быть инкогнито. Мир - неприятие действительности. Но зато и позитив есть - вон, мужик как бурлак тянет за собой дорогу, по которой позже пойдет народ.
Моментально замечал несуразности в рисунках: - Это конечно очень волнительно, что ты и меня на крест водрузил, но как же вторую руку прибивать? Я нашелся: - А доброхоты всегда найдутся. – Да, ты прав, только и ждут чтоб распяли.
- А это что? Для глухих? Неужели не слышат ? – Да, конечно, слышат, но скорее – слушают, и мне кажется, зачастую не понимают многое, что ты хотел выразить.
Раздел 3. "Я ОБРЫВАЛ СЕБЯ В ЖЕЛАНИИ БЫТЬ ПОБЛИЖЕ"
Глеб Беляев (интервьюер, далее ГБ):
Я имел случай спросить про знакомство с ВВ актера Михаила Ножкина – тот ответил, что, конечно, знал ВВ, неоднократно встречался и даже с искренней и обоюдной симпатией. Но знакомство не развивалось прежде всего по той очень простой причине, что Ножкин, - я передаю слова Ножкина не дословно, но близко к тексту, - при чуть ли не каждой встрече Высоцкому в лицо говорил: «Бросай ТАК пить, работай, как ты и можешь, ты же талант», и все такое, а Высоцкий просто стал от него бегать, чтоб нотаций не слушать этих.
Ножкин, как я понял, тоже не дурак выпить. Но он имел в виду именно что-то такое неправильное в том, как Высоцкий это делал.
Я над этой вещью задумался: ведь были же люди, которые доброжелательно говорили неглупые вещи, и целились не в саму по себе выпивку, а в то, в каком направлении и антураже, что ли, это все вокруг Высоцкого завивалось.
Думаю, Ножкин включал в понятие этого «штопора» и те компании, которыми у ВВ все это сопровождалось.
Михаил Златковский (далее МЗ):
Похоже, что так… Об этом кое-что есть в «Беседах» - одна или две мои попытки чуть-чуть повлиять на него.
Смысл моих выступлений очевиден – «В! С кем ты общаешься!!!?». Но я быстро понял, что это тупиковый для меня путь, откажется он от общения. Не любил никаких наставлений, советов. Особенно о друзьях-приятелях.
Про алкоголь - я вообще ничего не могу сказать. При мимолетных встречах с ним никогда эта тема не обсуждалась . И я ни разу его не видел выпившим.
Я обрывал себя в желании быть поближе. Как-то сказал, что «у нас с тобой почти одинаковые происхождения». В детстве мы жили рядом, что-то в 120 км друг от друга - я в бывшем немецком городе Лигниц (по-польски Легница), а он на территории Восточной Германии в городе Эберсвальде.
«Мол, одинаковое воспитание, и вот ты - поэт, я - художник. Да и наши отцы-полковники». На что он: - Ну и что? Да сотни мальчишек жили в то время где-то рядом с нами. И где они? Мой отец, кстати, - солдафон, а у тебя – профессор, доктор наук, - но все равно не приемлет твоего рисования. Да, к слову - а ты пытался объяснить своему профессору ЧТО ты рисуешь? Мой солдафон не понимает, считает меня антисоветчиком. Хотя при удобном случае приторговывает моим именем. А твой?
- Да, и мой так же. Боится, что посадят меня.
Как-то приехал отец. Он так просто не приезжал, всякий раз посещение было связано с моей поездкой «туда». В этот раз – в Прагу. И начиналось: «Ни в коем случае не поддавайся на уговоры остаться. Ни говори лишнего и т.д.»
- А, кстати, что ты сейчас делаешь, что рисуешь?
Я выставил несколько плакатов для ВВ.
- Зачем, для этого антисоветчика?! Да еще он связался с этой французской проституткой! Он же очерняет все святое, что у нас есть.
- Кто тебе это сказал?
- Да у нас в Академии на всех политинформациях об этом говорят. И в газетах пишут.
- Хорошо, а я вот поставлю тебе диск с его песнями.
Поставил и ушел на кухню. Пришел как закончился. Отец сидит, склонив голову.
- Еще раз повтори.
Снова поставил сначала.
(Я, честно сказать, точно подобрал песни –«он не вернулся из боя…», «банька по белому»).
Из кухни слышу, что отец освоил проигрыватель и сам ставит диск сначала.
Продолжалось около двух часов. Стихло. Вхожу. Отец рыдает. Я вышел. Через какое-то время он вернулся на кухню.
- Прости. Я не знал. Как же это точно. Ну, прям, как я потерял Колю, когда разбомбили нашу переправу.
- А как же я теперь буду слушать наших пропагандистов? Придется, как всегда, стиснув зубы… Только остерегись быть с ним рядом. Не дай Бог, посадят вас.
Через неделю-другую я рассказал ВВ о посещении отца.
- Ну, значит, он был в окопах. А мой, впечатление такое, где-то в штабе по связи просидел войну. Черт его знает, но не реагирует на эти песни. Я просто не понимаю его. Заладил- антисоветчик, антисоветчик. Вот, двоюродный дядя –артиллерист, три ордена Красного знамени, так тот: «Володя, как же тебя не хватало на передовой! Нам же все про «синий платочек, про Катюшу, про Вставай страна..»
